«Поднимите мне веки», «подайте мне мои бумаги»

«Поднимите мне веки», «подайте мне мои бумаги»

16 Апреля 2018

    «Поднимите мне веки», «подайте мне мои бумаги», «Soulevez moi les paupières», «donnez moi mes papiers», – две буквы, возможно, благодаря которым французский поэт Франсуа Вийон сделался Вием, усыплявшим жертву монотонным чтением стихов, согласно легендам парижских клошаров. И в тот момент, когда веки несчастного закрывались, Вий перекусывал ему горло. Доподлинно неизвестно, как поступает с уснувшими во время чтения Александр Фоменко, но стихи его обладают особым свойством излечивать отчаявшиеся и заблудшие души. «Вместо предисловия» Нури Бурнаш пишет о вновь вышедшей книге «Маркграф»:


«Ожидания читателя в наши дни не нарушает только ленивый. Особенно, если эти ожидания основаны на образе самого поэта, его внешней оболочке. От Саши после первого знакомства ждешь вовсе не стихов, а баек и анекдотов. А вот сначала услышав, а затем вчитавшись в его произведения, задумываешься: тот ли это Фоменко, с которым только что легко и непринуждённо общался? Неужели так тщательно и искусно умеет скрывать свои сомнения и мучительные поиски?

Так хотел докопаться до корня.
Душу с телом в единый комплект
Увязать. Но случился дефект –
Сам себе не родня я, не ровня.
Сам себе некий чуждый субъект.

Однако параллельно он транслирует в мир фантастический заряд жизнерадостности, южного темперамента, юмора, пусть и чёрного, как его любимая рубашка. Но ошибки нет. Тут Фоменко – и там тоже он. Просто один другого старше, опытней, мудрее, один торопится жить, чувствовать, узнавать, а другой твердо знает, что этот увлекательный процесс конечен, и жизни дана для того, чтобы все успеть, до всего добежать, досказать главное, нужное, выстраданное. Но это знание не парализует путника, а напротив, придает ему сил. Ибо:

В наличии — жизнь и в наличии — смерть,
А всё остальное придётся проверить

Внутренние противоречия для человека пишущего естественно преодолевать литературой, и здесь мы видим не просто сочинителя начитанного, но и грамотного, умеющего точно и технично распорядиться накопленным арсеналом. Пляшет он, впрочем, от той же печки, греющей поныне всякого, говорящего на русском, – от Пушкина, хотя и переодетого Дантесом. (Ну не Данте же его переодевать, в самом деле!).

Дантес лежит у Чёрной речки,
Склонились врач и секундант.
Ему всегда был верен фарт,
Был верен глаз, и вдруг осечка.

Впрочем, автор не собирается ограничивать свою фантазию русской историей. К границам он относится скептически. На просторах его стихов уживаются и гвельфы с гибеллинами, и великий африканский либерал Мобуту, и «бродские» пилигримы – автор словно примеряет на себя чужую судьбу, чужой взгляд, чужую поступь. И всё это – не просто импульс, и уж тем более не банальный магнетизм чужой славы, но прежде всего – сильная эмпатия, внутренняя потребность поставить себя на место другого. Для Саши важен повод к поэтическому размышлению. Именно мысль для поэта первична. Его поэтическая походка чрезвычайно любопытна. Легко и свободно идет он, присматриваясь, прислушиваясь, сравнивая, делая привал там, где душа попросит. Для автора «Маркграф» сам процесс познания мира гораздо интереснее конечного результата пути, «превыше всех нажив»:

То ещё пара строчек в тетрадь,
То ещё пара миль за плечами.
А вещами боюсь обрастать.
Даже нужными, в общем, вещами.

вернуться к списку новостей